Поиск по сайту


О СЛОВАРЕ

 



Сейчас на сайте

 

 

 


 

ВИДЕОЛЕКЦИИ
авторов Словаря

*  *  *

Е.В. ГЕНЕРАЛОВА

Русская историческая лексикография

Этимологические словари русского языка

*  *  *

*  *  *
 

Коллеги и партнеры

 

Институт лингвистических исследований РАН

Фразеологический семинар проф. В.М.Мокиенко

Ruthenia

Санкт-Петербургская издательско-книготорговая фирма ''НАУКА''

 

 

Б.А. Ларин

ОСНОВНЫЕ ПРИНЦИПЫ «СЛОВАРЯ АВТОБИОГРАФИЧЕСКОЙ ТРИЛОГИИ М. ГОРЬКОГО»

(Современный русский язык: Лексикология. Фразеология. Лексикография: Хрестоматия и учебные задания. СПб.: Филологический факультет СПбГУ, 2002. С. 443-450)

 

Традиция выборочных (дифференциальных) словарей к произведени­ям великих писателей восходит еще к филологии античной Греции, Рима. Средневековые словотолковагели к «священному писанию» и отдельным, допущенным к распространению авторам тоже были дифференциальны­ми. Современные издания памятников старой письменности и некоторых писателей нового времени также включают пояснительные выборочные словарики. Их назначение — помочь неосведомленному читателю понять неизвестные слова в тексте. А зачем же объяснять слова общеизвестные? Отсюда и представление о дифференцнальностн словаря писателя как неоспоримой норме. <...>

Как в словаре-тезаурусе национального языка, так и в полном слова­ре писателя основная задача не в объяснении непонятого слова или его необычного употребления, а в систематизации и истолковании всего лек­сическою богатства национального языка или сочинений писателя, как внутренне целостного (отражающего сложившуюся идеологию), эпохаль­ного (четко ограниченного во времени и характеризующего свою эпоху) и вполне объективного, исключающего произвол отбора, оценочный или предвзятый подход (ибо всякий пробел, всякое упущение лишают воз­можности составлять точные, достоверные суждения о данной лексичес­кой системе).

Итак, наиболее простым и исторически оправданным представляется деление всех разновидностей словаря писателя (как и национальных и об­ластных словарей) на два типа: а) дифференциальные, б) полные. <...>

Научно ценными могут быть только полные словари литературного памятника или избранного писателя. Существенно, что они отвечают любым запросам, любому способу пользования, удовлетворяют любые нужды исследовательского и справочного порядка. Но еще важнее то, что только полный словарь писателя или памятника системен, эпоха­лен и  документально   достоверен (как уже сказано выше).

Уточняя, добавим, что и дифференциальность, и полнота словаря опре­деляются по четырем измерениям: 1) по словнику (составу заглавных слов); 2) по разработке значений и употреблений слов; 3) по цитации (исчерпы­вающему или выборочному указанию, в каких местах текста встречается слово); 4) по грамматической и стилистической квалификации.

Большинство дифференциальных словарей по всем четырем измере­ниям даст произвольно-выборочные сведения.

Первый полный словарь писателя — «Словарь языка Пушкина» — в некоторых своих измерениях оказывается дифференциальным. Он по­лон по реестру слов (словнику), по грамматическим сведениям, по цита­ции (за несущественными и оговоренными исключениями, в нем учтены и указаны все случаи употребления каждого слова у Пушкина), но он диф­ференциален в описании значений и дефектен по стилистическим сведе­ниям. Семантические определения не даются при однозначных словах, а при словах многозначных намечены только те значения, каких нет у дан­ного слова в современном литературном языке; неописанные значения показываются (иллюстрируются) цитатами и некоторыми другими приема­ми (указаниями, к чему слово относится, от чего произведено, с каким еще словом сопоставимо и г. д.). От стилистической квалификации слов со­ставители Пушкинского словаря совсем отказались. В этом очевидное отклонение словаря от модели избранного составителями жанра.

Спор с составителями Пушкинского словаря — дело будущего. Сейчас я хочу лишь отвести некоторые соображения, высказывавшиеся лексико­логами (сторонниками «ограниченной полноты» словаря писателя), что имеет значение и безотносительно к «Словарю языка Пушкина».

1)  Надо ли пояснять то, что само по себе ясно?

Не все, что ясно пушкинисту с 20-30-летним стажем или образованно­му человеку преклонных лет, воспитанному чуть ли не на русской литера­туре пушкинского периода, достаточно полно или верно понимается на­шей молодежью, и еше трудней и превратней будет восприниматься нашими внуками, когда они захотят понять Пушкина. Словарь должен все пояснить и дать возможность точно судить о доле и степени общепонят­ного, не уходящего за рубеж современности в лексике Пушкина, а спустя 50 лет и в лексике Горького или Маяковского.

2)  Сами по себе цитаты из сочинений писателя все объясняют лучше, чем это может сделать лексикограф.

В очень редких случаях подбор цитат делает вполне ясным для опыт­ного филолога (но не для любого читателя) смысл слова, но в подавляю­щем большинстве случаев этот подбор наводит на догадки, но не дает знания и уверенности в точном понимании значения слова. Семантичес­кие определения подводят к точному пониманию гораздо ближе. Конеч­но, даже самые квалифицированные лексикографы иногда дают неудач­ные (грудные, нескладные, тусклые) семантические определения (в этом можно убедиться, читая любой словарь), но это не снимает необходимо­сти искать всех возможных путей к верному, ясному и достойному писа­тельского словаря определению значений.

3) Зачем пытаться объяснить то, что недостаточно понятно самим со­ставителям словаря?

У Пушкина сейчас, а у современных писателей через несколько деся­тилетий найдется ряд выражений и слов, понимаемых приблизительно, наугад. Немало слов вышло и что ни день выходит из обихода, немало значений и употреблений слова забылось. Если составителю словаря они не вполне ясны, он должен применить все способы исследования, чтобы осветить темные места текста. Мы добиваемся полной ясности, работая над текстами, написанными тысячелетия назад, как же можно отступать перед трудностями истолкования слов у Пушкина или у М. Горького? И то, что уже не всем понятно, и то, что еще не вполне разъяснено пушкинис­тами (или специалистами по другому избранному писателю), должно быть просветлено, истолковано в словаре писателя.

*     *     *

Силами небольшого коллектива мы предприняли составление неогра­ниченно полного «Словаря автобиографической трилогии М. Горького», сознавая большие трудности в осуществлении этого замысла, хотя эпоха М. Горького (даже его детства, отрочества и юности) гораздо ближе к со­временности, чем эпоха Пушкина или Грибоедова.

Как для Словаря Пушкина опорой должны служить и оба словаря Академии Российской 1789-1794 и 1806-1822, и «Словарь церковно­славянского и русского языка», составленный Вторым отделением Ака­демии наук (1847), так для «Словаря автобиографической трилогии М.Горького» — четырехтомный Словарь под ред. Д.Н. Ушакова, подго­товленный в годы, близкие к написанию повестей: «Детство», «В людях», «Мои университеты» (1913-1923).

Наш толковый (объяснительный) словарь к автобиографической три­логии М. Горького должен положить начало полному Словарю М. Горько­го, который будет осуществлен большим коллективом. Уже сейчас группа филологов в Саратовском университете составляет совершенно аналогич­ный нашему словарь пьес М. Горького; «Егор Булычов и другие», «Достигаев и другие» и «Сомов и другие» (под руководством М.Б. Борисовой), во Владивостоке — словарь «Дела Артамоновых» (под руководством Ю.С. Язиковой), в г. Горьком — по двум первым томам собрания сочине­ний (под руководством Б.Н. Головина).

Мы не сомневаемся, что советские лингвисты создадут словари писа­телей нашей эпохи (и Маяковского, и Шолохова, и Паустовского, и др.). Но начинаем мы с М. Горького, потому что в его произведениях видим первое яркое проявление русского литературного языка новой форма­ции. <...> Кристальная ясность стиля и политическая острота автобио­графической трилогии, широта изображения русской жизни предреволю­ционной поры и поразительное изобилие языковых средств писателя объясняют наш выбор.

В академических и других больших словарях литературного языка ищут устойчивое семантическое ядро слова, определяют значения слов с пре­дельным отрешением от каждого частного контекста. Наиболее удачными здесь признаются такие определения значений, которые обобщают широ­кий ряд применений слова. Писательская цитата в общем словаре нейтра­лизуется всем окружением, а если яркий индивидуальный смысловой комплекс цитаты этому не поддается, такую цитату исключают.

В словаре писателя, поэта ничего нельзя обходить, пропускать. В нем должен быть показан — со всем мастерством и опытом экспозиции — ав­торский стиль, который проявляется не только в выборе слов и словоупо­треблении, но еще более в компоновке слов, распорядке и композиции сло­весных цепей, в эффектах смысловой двуплановости и многоплановости, в лейтмотивах, обогащенных повторах, рефренах, параллелизмах большо­го контекста и т. д. А раз все эти средства словесны и семантичны, то мы должны искать путей их лексикографического анализа и демонстрации.

Отсюда следует, что в противоположность общему словарю семан­тическая разработка в писательских словарях составляет их сущность и специфику; она представляет главную задачу и главную трудность; если в общем словаре она имеет обобщающий характер, то здесь — конкретизирующий. В словаре писателя необходимо уловить не сквоз­ной семантический стержень множества словоупотреблений, а каждый единственный семантический комплекс слова — в каждом абзаце по­этического текста.

Если составители обших словарей добиваются формулировки непере­менных, «независимых» элементов значения слова, то в писательском словаре прямым объектом исследования является образная реализация слов, определяются именно зависимые контекстуальные оттенки их зна­чений, которые лишь изредка оставляют прочные следы в общем языке и не всегда улавливаются читателем, и не всяким читателем. Иными сло­вами, общий словарь выясняет инвентарь устойчивых семантем языка, пи­сательский словарь даст пословный комментарий к художественному тек­сту в памятниках литературы.

*    *    *

Полный алфавитный словарь писателя-классика — только первый этап работы как дань лексикографической традиции. За ним должен последовать второй, завершающий этап — идеологический словарь писателя. Здесь будет уместен дифференциальный принцип, но легко понять, что эта дифференциальное гь уже не наивная, не произвольная, а точ­но отработанная, необходимая. Эта задача гораздо более сложная, поэтому она отодвигается м нами до второго тура горьковской лексикографии.

В этом словаре не должно быть места ни первым незрелым литератур­ным опытам писателя, ни вариантам и черновикам, ни случайным «быто­вым» рукописям избранного автора. Идеологический словарь писателя включает только канонические тексты, лишь то, что вошло в вековой фонд русской и мировой литературы. При тематическом подборе материала само собой отсеивается все, что можно назвать «породой», в которой таились крупинки и слитки драгоценного металла: словесных образов, словесных идеограмм, символов, носящих неповторимые качества творческой инди­видуальности писателя.

В таком словаре будут представлены циклы такого, например, рода, как слова, определяющие социальные характеры, социальные оценки, соци­альные идеалы; слова, применяемые для создания зрительного образа людей, образов природы; слова слуховых образов; прямое изображение и символика птиц, растений; лексические средства иронии и юмора; цикл лексики труда, профессий; народно-поэтические реминисценции в лекси­ке писателя; религиозная лексика; философская лексика и т. д.

В этом перечне, конечно, нет еще плана идеологического словаря пи­сателя, а только иллюстрация замысла, пока почти абстрактного. <...>

Идеологический словарь писателя не могут составлять узко замыкаю­щиеся в своей специальности лингвисты, для этой задачи необходима широкая подготовка и литературоведческая, и в области истории обще­ственной мысли, политической истории. В этих словарях должно быть показано творческое преломление традиций жанра и общих традиций литературного языка — именно как сферы мастерства, а не общенарод­ной стихии; творческая разработка материалов живой народной речи — в свете идеологии писателя, его этических устремлений, его противобор­ства с враждебными литературными (идеологическими) направлениями.

Идеологические словари не только по содержанию, но и по форме,, по стилю и структуре будут отличны от академических и от алфавитных писательских словарей. Это будут не словари-справочники, а словари-монографии о творческом стиле писателя, соревнующиеся с «эссеистски-. ми» монографиями литературоведов.

Едва ли надо добавлять, что для идеологических словарей не может быть предложен единый композиционный план. Круг тематических циклов и их распорядок для каждого писателя должен быть найден свой, наиболее це­лесообразный, не повторяющий даже удачного образца — какого-нибудь другого писательского словаря. И способ толкований, лексикографический стиль не должен утверждаться как неизменный для этого нового жанра. Словарь А. Блока и но объему, и по композиции, и по манере изложения должен отличаться от словаря Гоголя или Чехова, — это всякому ясно.

*    *    *

Вернемся теперь к готовящемуся полному алфавитному «Словарю ав­тобиографической трилогии М. Горького». Он проще, легче уже потому, что традиционнее, и тем не менее имеет свои большие трудности.

Эпоха, изображаемая М. Горьким, должна быть освещена реальным комментарием к словам, вышедшим из активного оборота и все более забываемым. Вот примеры:

Благовест — звон церковного колокола перед вечерней или утренней церковной службой.

Горничная — служанка, в обязанности которой входила уборка комнат и другие мелкие услуги по дому.

Казакин — полукафтан с прямым воротником без пуговиц (на крючках).

Надо выяснить, что за детская игра «шар-мазло», что за трактирный му­зыкальный инструмент «аристон», не Офаничиваясь родовым определением.

Под словом забава даны будут выделения: > богова забава (в речи бабушки) — то, что создано на радость, на утеху людям; ? никонианская забава (в речи старообрядца) — икона с натуральными чертами лица, тела (отступление от древнего иконописного «подлинника»).

М. Горький называет улицу «каменным мешком». Тот, кто не знает, не слыхал, что до революции «каменным мешком» называли тюремную ка­меру-одиночку, не поймет этого горьковского образа: узкая и темная город­ская улица меж каменных домов — не лучше тюрьмы для се обитателей.

Беззаконновахом, беззаконноваша (1 и 3 л. мн. аориста) — нарушали заповеди религии.

Безликая (только об иконе) — пока на ней еще не написан «лик» (лицо) бога, святого.

Мы выделяем слова и словосочетания, переделанные, обогащенные М. Горьким, отмечая их характерность.

В картотеке словосочетаний мы имеем, например: мне сердито захо­телось. Наречие от прилагательного сердитый здесь дано не в своем обычном значении (сердито посмотрел, сердито крикнул...), оно упо­треблено «прегнантно», как выражались филологи-классики, «распро­странительно», как писали в Шахматовском словаре. Это нельзя прирав­нять и  к значению деепричастия рассердясь. Вот полный контекст:

«В яме, где зарезался дядя Петр, лежал, спутавшись, поломанный сне­гом рыжий бурьян, — нехорошо смотреть на нес, ничего весеннего нет в ней, черные головни лоснятся печально, и вся яма раздражающе ненуж­на. Мне сердито захотелось вырвать, выломать бурьян, вытаскать облом­ки кирпичей, головни, убрать все грязное, ненужное и, устроив в яме чистое жилище себе, жить в ней летом одному, без больших».

Значение слова сердито здесь определяется 'разгорячась и внутренне протестуя'.

Слово едучий в употреблении бабушки: «он — грамотей едучий» [о де­де] значит 'педантичный, рьяный, заядлый'. Оно не дано пока ни в одном словаре, даже в 17-томном академическом.

Безглазое (лицо) в контексте: «— Я-а тебе! погрозила мне кабатчица пухлым кулаком, но ее безглазое лицо добродушно улыбалось» — мы тол­куем: 'с такими щелками-глазами, что при улыбке их почти не видно'.

Однако трудности полного словаря писателя как раз не в индивидуаль­но-своеобразных элементах стиля, а в разработке обычнозначимых слов. Приведем конец статьи на слово камень: «...ед. ч. со значением избира­тельности из массы: "...а я босиком — по острому камню, но осыпям!"»;

тв. ед. камнем — грузно, тяжело: села камнем;

| в сравн. точно камень с горы — с сокрушающей силой, внезапно;

| образно: [Он] — старый камень, прикрытый плесенью (о Якове Шумове, безучастном, отталкивающем терпимостью ко всем мерзостям)».

Как видно из приведенных примеров, составители «Словаря автобио­графической трилогии М. Горького» стремятся с возможной полнотой и от­четливостью передать не сразу очевидный контекстуальный смысл слова. Стиль семантической разработки в словаре писателя — гораздо более трудное и ответственное дело, чем в словарях общего языка. Здесь будет много неудач, но некоторое обновление лексикографических традиций через словари писателей благотворно скажется на уровне всей нашей лексикографии.

Последний вопрос — о стилистических пометах. Не удовлетворяясь той традицией, которая установилась после «Толкового словаря русского языка» под ред. Д.Н. Ушакова, мы начали экспериментировать и пришли к выводу, что в писательском словаре стилистические пометы должны ставиться не в заголовке как квалификация слова во всех контекстах, а пос­ле цитаты как дополнительное пояснение к ней.

Кроткий... > Кроткие (люди); «Боюсь я кротких людей, которые благоче­стивые! Буйный человек сразу виден, и всегда есть время спрятаться от него, а кроткий ползет на тебя невидимый, подобный коварному змею в траве, и вдруг ужалит в самое открытое место души. Боюсь кротких» (ирон.).

Ленивенький: «Слева от нас, за Окою, над рыжими боками Дятловых гор, над белым Нижним Новгородом в холмах зеленых садов, в золотых главах церквей встает, не торопясь, русское ленивенькое солнце» (лирич.).

*    *    *

Итак, мы задумали и осуществляем словарь, от начала до конца отра­жающий особое преломление традиций русского литературного языка в творчестве М. Горького, поэтому до некоторой степени противопостав­ленный обшим словарям русского языка. Редакторы-составители не отсту­пают перед трудностями семантического анализа горьковских контекстов, определяя их также грамматически и стилистически. Индивидуально-ав­торское в этом словаре выступает всегда на фоне общего в той мере, в ка­кой языковое мастерство писателя поднималось над уровнем общего ли­тературного языка своей эпохи или, в некоторых случаях, как бы уходило в глубины, под «среднюю линию» литературных норм.

Раз мы посягнули на некоторые «незыблемые устои» лексикографии, то не сомневаемся, что вызовем спор и нападения. <...>